– А по чьей? По чьей инициативе?! – затрясся разгневанный танцор, и по лицу его пошли красные пятна. – Сколько раз ему говорили: «Остепенись, Леня! Не по зубам тебе эти громилы! Чё ты к ним лезешь?»

– Кто говорил?

– Да хотя бы я. Предупреждал: «Если еще про мафию напишешь, съедешь с квартиры! Мне тут баррикады не нужны! Чай не Красная Пресня!» Его пристрелят, а мне потом по ментовкам таскаться! Больно надо! Он мне слово дал, что в этой квартире ни строчки не напишет про мафию.

– И что? Сдержал слово?

Вопрос Еремина озадачил красноликого Роберта Игнатьевича.

– По крайней мере в нашей газете ничего не было. Я следил за его публикациями. Он писал о выставке художника Шилова. Разгромил подчистую этого придворного «фотографа». Душа радовалась! Потом об этом религиозном законе, из-за которого Клинтон с папой на нас обиделись. Что еще? Не помню. Да, он говорил, что у него наклевывается какая-то новая работа, очень денежная.

– Связанная с журналистикой?

– Этого я не знаю. Он особо не распространялся. Может, боялся сглазить?

– По-вашему, выходит, что Шведенко превратился в пай-мальчика. В чем же тогда дело?

– Мало ли что! Могли за старое тряхануть!

– Могли и за старое…

Полежаев, воспользовавшись заминкой, оторвался на миг от французской газеты и задал фотографу давно мучивший его вопрос:

– Леонид по-французски свободно изъясняется?

– Да бросьте! – махнул тот рукой. – Только «мерси» и знает. К нам недавно приезжали коллеги из Франции. Так он не знал, с какого боку к ним подступиться. Переводчица спасла положение.

– Эта переводчица – ваша сотрудница? – взял инициативу в свои руки Антон.

– Да. Лизавета, Лизок.

– Симпатичная девушка?

– Симпатичная бабушка. Ей скоро шестьдесят стукнет…

В машине Еремин хмурился, а писатель продолжал наслаждаться французской прессой.

Высадив возле сыскного агентства Ивана Елизаровича, Константин обрушился на друга: