– Отдохни немного, а потом пошуруешь в супружеской спальне.

– Шерше ля фам?

– Пуркуа па? – отпарировал такой же расхожей французской фразой Еремин.

Гувернантка по имени Оля оказалась более ранимой, чем кухарка. Она без конца утирала слезы и сморкалась в платок. Ей было под тридцать, а производила она впечатление кроткой девственницы. У Константина мелькнула мысль, что впечатление, наверно, обманчиво, потому что женщина недурна собой. В его вкусе. Худенькая, но с большой грудью. Пышные рыжие волосы волной ложатся на плечи. Лицо с тонкими чертами, как на рисунке в девичьем альбоме, брови дугой, круглые зеленые глаза, по-кукольному загнутые ресницы и, конечно, веснушки.

«Не может быть, чтобы на такую никто до сих пор не позарился!» – заключил свой осмотр опытный детектив.

– В котором часу вы вчера покинули дом?

– В десять вечера.

– Это рано или поздно?

– Трудно сказать. Иногда Сергей Анатольевич приезжает в девять. А если у Надежды Леонидовны нет спектакля, а только репетиция, то я уже в семь уезжаю домой.

– Давно Надежда Леонидовна на гастролях?

– Две недели.

– За эти две недели что-нибудь изменилось? Во сколько обычно вас освобождал хозяин?

– Как всегда, я его жду с девяти до одиннадцати. Он предупреждает, если задерживается.

– И задерживался?

– Один раз, на прошлой неделе.

– До которого часа?

Она потупилась и покраснела, как школьница, не вызубрившая урок.

– До утра.

– И вы остались ночевать?

– Да. Я спала вместе с мальчиком. На той самой кровати.

Женщина вновь залилась слезами. Еремин уверовал, что она глубоко переживает гибель своего подопечного, и проникся к гувернантке уважением.

– Ну-ну, успокойтесь, – похлопал он ее по руке. Успокаивать Еремин не умел, а примитивный стакан воды помогал лишь от икоты. – Возьмите себя в руки.

Слезы прекратились моментально. Этот штрих к портрету гувернантки чрезвычайно заинтересовал Константина. «Или хорошо владеет собой, или разыгрывает передо мной спектакль», – смекнул он.