Алекс Брюс переписал в блокнот, с которым никогда не расставался, часть классификации, предложенной одним французским университетом: «Отец неизвестен, психические отклонения в прошлом встречаются редко, живет не один, поверхностно общителен, возможны проявления сексуального садизма, возможен длительный диалог с жертвой, отсутствие патологических умозаключений, старается ускользнуть от полиции, использует оружие или средство, которое носит с собой или где-то прячет, в редких случаях— самоубийство после совершения преступления, вероятность многочисленных жертв в течение нескольких месяцев или лет».

Еще раньше Брюс скопировал все дела на свой персональный компьютер и в любое время мог свериться с ними. Он уже давно знал, что серийный убийца всегда овеществляет свои жертвы, отказываясь видеть в них человеческие существа. А сам он часто думал об этих жертвах. После долгих месяцев причастности к их судьбам Алекс Брюс начал называть их по именам. В конце концов ему стало казаться, что он знаком с ними ближе всех. «Иногда мне делается не по себе от мысли, что я никогда не встречусь с ними, особенно с Жюдит», — признался он Виктору Шефферу.

Разумеется, Брюс не делился всем этим с психиатром. Будучи одновременно человеком действия и чиновником, он не собирался оправдываться перед кем бы то ни было в том, что, выполняя свой профессиональный долг, он почти утратил душевное равновесие. Сам он мог измерить это «почти», а человека холодного, вроде Саньяка, подобные вещи не касались.

Брюс увидел, что настал момент, когда Санчес предъявит им «автограф» Вокса. «Реквием» заполнил все пространство. Все замолчали в ожидании. Марк Санчес встал на колени возле трупа и запустил в горло тонкий пинцет. Извлек микрокассету и голосом, лишенным всякого выражения, прочел название фирмы: