Упорная — позорная. Упорная — позорная. Мертвая. Рифма преследовала меня в темноте. Время было на исходе. Я представила часы и непрерывный поток песчинок. И вспомнила: если приглядеться, песок к концу убывает быстрее.

Он снова снял меня с помоста. Ступни кололо иголками, а ног я вообще не ощущала, словно они были не мои. Не гнулись, как палки, вернее, прутики, которые каждую секунду грозили подломиться. Я споткнулась и повалилась на бок, но он ухватил меня за руку и удержал. Пальцы впились мне в кожу и, наверное, оставили синяки — четыре рядом и один отдельно. Я поняла, что загорелся свет. В мешке все стало серым, а не черным. Он потянул меня к полу.

— Садись. Ведро.

Рук он развязывать не стал. Сам стащил с меня брюки, и я ощутила его ладони. Мне было все равно. Я почувствовала под собой металлический ободок, обхватила его пальцами и старалась дышать спокойно. А когда кончила свои дела, встала, и он натянул на меня штаны. Теперь они были мне велики. Я пнула ведро, оно угодило ему в ногу и перевернулось. Он что-то проворчал, и я слепо бросилась на звук, крича во всю мощь, насколько позволял заткнутый в рот кляп. Но получился не крик, а нечленораздельное кваканье. Я налетела на него, но эффект был такой же, будто я уперлась в монолитную стену. Он загородился рукой, и я боднула его в подбородок. Голову пронзила острая боль, и перед глазами поплыли красные круги.

— О! — воскликнул он и ударил меня. Затем снова и снова. Взял за плечо и двинул в живот. — О, Эбби!

Я сидела на уступе. Куда он меня бил? Везде. На мне не осталось ни одного живого места. Тело больше мне не принадлежало. Боль проходила в голове, но перетекала в шею. Холод из ног поднимался к пояснице. От язв во рту начинало жечь в горле, этот вкус проникал в желудок и вызывал тошноту. А тишина вокруг отдавалась звоном в ушах. Я попыталась расслабить пальцы на ногах и не смогла. Сцепила пальцы рук и запуталась: какой из них принадлежал левой, а какой правой?