У самого потолка, расписанного масляной краской, в круглом вентиляционном оконце, окаймленном рисованным венком из роз, лежал мальчишка. Большая мятая фуражка съехала ему на глаза. Защитного цвета хламида открывала голую смуглую грудь.
На выручку к растерявшемуся запевале подоспел Курнаков. Еще не поняв толком, что случилось, он нес публике как верное успокоительное средство свою широкую улыбку рубахи-парня Но едва Курнаков подошел к рампе, как сразу же потерял свою улыбку и отшатнулся назад, отброшенный раздавшейся сверху песенкой:
А хор за сценой растерянно гудел, постепенно угасая:
Но мальчишке и не нужен был хор. Он, дирижируя себе обеими руками, прокричал:
В публике негромко засмеялись. Сотни глаз уставились на Тугаевского, ожидая, что же теперь будет.
Тугаевский побагровел от гнева и злости так, что нельзя было различить, где кончается его красный генеральский воротник и начинается шея. Никогда еще не был он так беспомощен перед сотнями глаз — улыбающихся, любопытных, сердитых. Даже горцы в первом ряду и те, ничего не понимая по-русски, довольно блестели мелкими белыми зубами. Они видели: в зале скандал. Это им нравилось.
— Эт-то что такое? — погрозил кулаком вверх один из распорядителей.
Мальчишка сорвал с головы измятую фуражку и, широко взмахнув ею, представился, как французский граф в кино:
— Гринька! Красный мститель!