Так лучше.

Тусклый свет успокаивает.

Он выкладывает на стол и осторожно разворачивает холсты. На одном изображен уличный пейзаж, другой чистый.

Раскладывает в ряд ножи, как хирург перед операцией. Один узкий, длинный. Второй с зазубренным лезвием. Третий небольшой, изящный, с острым концом.

Она видит ножи и снова начинает извиваться. Пленка глушит низкие гортанные звуки, вырывающиеся из горла.

— Ш-ш-ш… — Он гладит ее лоб. Перед глазами вспыхивает вначале то, другое лицо, а потом его собственное, из детства, плачущее.

Нет. Он пытается отогнать видение.

В голове начинает прокручиваться песенка «Ты действительно хочешь сделать мне больно?».

Он встряхивает головой и сосредоточивается на ее сосках, проступающих под тонкой хлопчатобумажной тканью топа. Поддевает ножом нижний край, прямо над ее открытым пупком со вставленным золотым колечком, и быстрым движением распарывает материю, обнажая грудь.

Прижав своим весом ее таз, чтобы она не вертелась, он снова отключается. Какое-то время ничего не видит и не слышит. В голове беспорядочно сменяют друг друга обрывки песенок и фрагментов радиопередач.

Потом она дергается, и он быстро возвращается к реальности. Черты ее лица проясняются, словно проектор наконец-то навели на резкость. Но оно серое, одноцветное.

Он касается ее волос, пытаясь сообразить, какого они цвета.

Сейчас узнаем.

Он поднимает длинный узкий нож и легко протыкает ей грудь.

Она выпучивает глаза, задыхаясь под пленкой.

Он смачивает носовой платок хлоралгидратом, прикладывает к ее носу и рту. Зачем ей страдать без всякой необходимости? Веки несчастной тяжелеют, прикрывая глаза. Голубые? Зеленые? Серые?

Он тоже прикрывает глаза и еще сильнее нажимает на нож, зная, что с ней уже все кончено.

Через несколько секунд, открыв глаза, он видит повсюду кровь. Она темно-красная, цвета спелой клюквы, — не багровая, а именно темно-красная, — разлилась по ее белоснежной коже и волосам. Белокурым, скорее даже желтым. На что это похоже? Да, вот именно, на весенний одуванчик.