Весь подвал от пола до потолка заполняли ряды металлических решеток, установленных на ролики. Расстояние между ними не превышало метра. Слева находились широкие стеллажи, заставленные коробками, в которых хранились рисунки, акварели и письма.

Делакло прошла в конец хранилища и выдвинула самую последнюю решетку, с обеих сторон которой висели картины Малевича. Она обошла ее кругом, читая подписи под картинами. Но где же «Белое на белом»? Тревожно взглянув на полотна, она застыла на месте.

Картина исчезла.

Инспектор Жан-Жак Бизо доедал второй десяток устриц, когда зазвонил его мобильник, зажатый между большим животом и поясом из зеленоватой кожи аллигатора.

— L'enfer, e'est les huitres,

— Будем надеяться, что нет, — отозвался его сотрапезник Жан-Поль Легорже. — «Устричное дело» семьдесят пятого года сейчас уже забылось. Вряд ли того водопроводчика реанимируют.

Инспектор Бизо почувствовал некую вибрацию в области чресел только после третьей серии звонков. Однако приписал это возбуждающему действию поглощаемых им моллюсков.

«Все идет по плану», — подумал он, предвкушая любовное свидание с Моникой (или с Мюриэль?), которая ждала его в девять вечера. Но когда официант поставил перед Жан-Жаком тарелку со спаржей, этим поистине Божьим даром, посланным с небес, чтобы разжечь его либидо, телефон зазвонил снова.

На этот раз ощущения были вполне определенными. Что-то клином вошло у него между ног. Удивленный Жан-Жак бросил масленый взгляд на Легорже, который в это время как раз расправлялся с последней устрицей. Тот с недоумением поднял глаза.

— Зачем ты меня гладишь, Жан?

— Я? Ты что, спятил? Или устриц объелся? Я бы не стал к тебе прикасаться, даже если бы ты был волшебной лампой с джинном внутри, колода ты этакая!