В этом отделении больницы я чувствовал себя как в другой, незнакомой мне стране. Она не напоминала мне поле боя, здесь не было ни хирургов в окровавленных одеждах, обменивающихся шуточками насчет отсутствующих частей тела, ни администраторов со сталью во взорах и планшетами в руках, ни старых пьянчужек в инвалидных креслах. И самое главное, в этом отделении отсутствовали толпы людей с широко распахнутыми от ужаса глазами, жмущихся другу к другу как овцы в ожидании вестей с той стороны двойных металлических дверей. Здесь не пахло кровью, дезинфицирующими средствами и страхом. Нет, здесь господствовали почти домашние запахи и цвета: теплые, пастельные в отличие от тусклых стен остальной части больницы, наводивших тоску и мысли о военном корабле. Не было здесь ни жутких сцен, ни пугающих звуков, ни отвратительных запахов, которые ассоциируются у меня с больницей, — совершенно ничего. Меня окружала лишь толпа мужчин, завороженно таращившихся в большое окно, и, к моему бесконечному удивлению, я оказался частью этой толпы.

Мы стояли, прижимаясь к стеклу, и радушно приветствовали каждого вновь пришедшего. Белого, черного, коричневого, латиноса, афроамериканца, азиата, креола — это не имело значения. Мы все были братьями. Никто не хмурил брови и не усмехался презрительно, никто не обращал внимания на случайные тычки в ребра, и, что самое странное, никто не помышлял о насилии над ближним. Даже я. Просто мы все толпились перед стеклом, заглядывая в удивительно безликое помещение.

Неужели все это — люди? Неужели это тот самый Майами, в котором я прожил столько лет? Или мы все каким-то загадочным образом оказались в мире Бизарро

Где эта вечно алчущая убийств толпа давно минувших дней? Где вооруженные до зубов, разгоряченные, полубезумные, готовые убивать друзья моей юности? Неужели все изменилось, исчезло, навеки сгинуло в потоке света из дальнего окна?