И тихо было, затаенно за глухими кулацкими заплотами.
Потом все разошлись по домам, а мы подались на Ключарку. Поиграли в лапту, «попекли блинов» на воде плоскими галечками, повалялись на проклюнувшейся травке.
Федька с нами не играл. Он сидел на перевернутой лодке и пел:
Жалостливо пел. Наверно, себя видел убитым.
Узким проулком возвращался я домой. Дорогу мне преградили зареченские. Впереди стоял мордастый Пронька Сусеков.
Он ловко выпустил сквозь зубы длинную струю слюны и медленно смерил меня неприветливым взглядом:
— Долг платежом красен.
Это я и без него понял. С зимы точит на меня зуб. Колотил тогда он Федьку, а я заступился. И хотя Пронька сильнее, я все же приловчился и расшиб ему нос. Теперь отыграется. Вон сколько их! Затосковало сердце.
Пронька не торопился. Знал: бежать мне некуда — позади речка.
— Гля, тряпку повесил, — сказал он своему дружку, длинному, как жердь, Ваське Лопуху. — Сморкаешься в нее аль заместо большевицкого креста?
Зареченские аж застонали от удовольствия и предвкушения расплаты, а Васька Лопух пошевелил ушами. Уши у него большие, как лопухи, и умеет он ими прядать, как лошадь.
Пронька дернул меня за галстук, лениво так дернул.
— Не цапай! — вырвал я галстук из его рук.
— Но, ты — мировая революция, — спокойно сказал Пронька. И это было самое страшное — его спокойствие. — Юшкой умоешься. Поджилки не трясутся?
— Трясутся, — признался я.
— То-то. — Довольная улыбка расплылась у Проньки по лицу. Голос его даже подобрел.
У меня на миг появилась мысль, что, может, все обойдется. Но я слишком хорошо знал Пронькину поноровку, чтобы поверить своей надежде.
— Сейчас еще не так затрясутся.
— Ну и пускай! Только один на один у тебя кишка тонка!