На мысе-полуострове отдышались — недолго, только чтоб вернулись силы. Снова подняли, подавили на спину Мансура, положив его животом на колени Янгу, потому что мальчик, пока его тянули по заливу, снова наглотался воды.

Кое-как посадив Мансура на переплетенные четыре руки, понесли в деревню.

Визжала, бегала вокруг них кругами собака.

4

Было много и слез и крику.

И не только в Мансуровой хате, а и по всей деревне. «Людечки, да что же это делается?!» — каждая на свой лад голосили женщины. Стискивали зубы хмурые мужчины — в бессилии и гневе. Кому пожалуешься? Кто поможет? До бога — высоко, до султана — далеко. Да ходили же к султану, жаловались, просили милости. Ну и что из того? Не отец он своему народу, нет… Хорошо еще, что хоть живыми ходоков отпустили.

Некоторые побежали на берег лагуны. Если не спасут свои пальмы, то хоть зеленые орехи снимут. Не было уже у людей ни боязни, ни уважения к лавочнику Ли Суню. И отлупцевали его, и раскидали все его шмотки, отобрали орехи. Особенно старался Амара.

— Я вам это припомню… Я вам припомню!.. — грозился Ли Сунь.

И на американском катере умчался на Горный.

Вернулся он около полудня с пятью полицейскими и чиновником с папкою под мышкой. Полицейские были в чалмах, с карабинами и кривыми тесаками, большими по величине, чем ножи-крисы. Чиновник был в индийской одежде — в черной шапочке, похожей на пилотку, в белом сюртуке и белых штанах. Катер с ними вошел в лагуну не снижая скорости, с разгону ткнулся в белый песок. Скинули сходни, и все пятеро полицейских, чиновник и китаец сошли на берег.

Отправились сразу не в деревню, а к палаткам, в которых разместились американские солдаты и офицеры. Разговаривали там около часа, шептались, видимо, о чем-то договаривались.

Зоркие глазки у Ли Суня…