Отец весь дрожал, давая Янгу конец веревки, он никак не мог попасть в его ладонь. Но отдал наконец, чтоб Янг и рябого поросенка вел за собой. А сам еще немного покопался в Янговом огромном узле, достал образ бога Вишну. За рамку образа тут и там были засунуты сухие цветки лиан и орхидей, бумажные цветки. (Янг любил Вишну, изображенного на этом образке: три лица у него — и все светлые, добрые, шесть рук, и в каждой что-нибудь держит; возле бога смирные собаки, красные откормленные буйволы.) А отец тем временем зажженной спичкой поджег священную душистую палочку для окуривания и начал ходить с образом и палочкой вокруг хижины и ближних пальм. Потом стал возле пальмы, которую все обнимала и целовала мать, подымил направо и налево и на ту, что обнимала мать, и на Янга. А грозные страшные машины с ножами-отвалами уже совсем близко, уже направляются в их сторону…

— Эй, марш отсюда, пока целы! — надрывали горло полицейские. Лица у них потные, грязные, чалмы сбились на затылки, а то и развязались.

— Не-е-ет!!! — закричала вдруг мать истошным голосом. Бросила свой узелок и лампу, полезла на пальму. — Не отдам никому! Не отдам!!!

Хотя пальма и была наклонной, но беременной матери лезть было трудно. И все же она лезла, обдирая ноги, выше и выше. Вот уже осталась только та часть ствола, которая, выпрямившись, устремилась вверх.

— Марш, марш! Идите за расчетом! — орали полицейские, подходя все ближе. — Чего тут стоите? Прочь! — накинулись они на Янга и на отца. — А ты?! Слезай сейчас же, толстая обезьяна! — затряс кулаком, глядя на мать, усатый полицейский.

— Не слезу! Не отда-ам!!! — закричала сверху мать. — Люди! Влезайте на деревья! Они не посмеют нас…

Но ее в реве моторов, в треске ломающихся строений, в причитаниях женщин, наверное, никто не слышал. Янг окаменел, не мог стронуться с места.

— Именем Его Величества султана Муту приказываю — слезай! — усатый полицейский, схватив какой-то обломок, запустил им в мать. — Получишь тридцать ударов палками! Слезай!