Их было семеро, семь маленьких тел, семь удивительно грязных приютских детишек, выложенных на резиновые коврики для душа, чистые и непромокаемые. Семь ровных полосок поперек комнаты.

Указывающие на отца Донована. И вот он знает. Он скоро будет с ними.

— Святая Мария всемилостивая!.. Я резко дернул удавку.

— Не надо этого, отец. Не сейчас. Сейчас — момент истины.

— Пожалуйста, — прохрипел он.

— Да, проси меня. Это хорошо. Намного лучше. — Я снова дернул. — Думаешь, это все, отец? Семь трупов? А они просили?

Ему нечего было сказать.

— Ты уверен, что это все, отец? Всего семь? Я всех выкопал?

— О Боже!.. — прохрипел он с болью, которую было приятно слышать.

— А что в других городах, отец? Как насчет Файетвилля? Поговорим о Файетвилле?

Он только всхлипнул.

— А как насчет Ист-Оранджа? Там их было трое? Или я кого-то пропустил? Четверо в Ист-Орандже, а, отец?

Отец Донован попытался издать крик. В получившемся слабом звуке звучало настоящее чувство, правда, при плохой технике исполнения. Потом отец Донован свалился лицом вниз, и я дал ему немного поныть, прежде чем рывком поставить на ноги. Стоял священник шатаясь, совершенно не контролируя себя. Он обмочился, по подбородку стекала слюна.

— Прошу вас, — проговорил он. — Я не мог ничего с собой поделать. Просто не мог. Пожалуйста, вы должны понять…

— Я понимаю, отец, — сказал я, и в моем голосе теперь уже было что-то от голоса Пассажира.

Священник замер. Медленно поднял голову, и то, что он увидел в моих глазах, успокоило его.