— Доброе утро, ваша честь, — хором ответили мы.

Секретарь суда Джонетта Первис объявила:

— Обвиняемый и его защитник присутствуют, помощник окружного прокурора присутствует. Можно пригласить присяжных, ваша честь?

— Вы готовы к слушанию дела? Никаких предварительных пожеланий?

— Готова, — ответила я и потянулась к толстой лиловой папке.

Арти открыл еще одну дверь, находящуюся рядом со скамьей присяжных.

— В зал входят присяжные.

Шестнадцать человек — двенадцать избранных присяжных заседателей и четверо запасных — уселись в два ряда в непосредственной близости от моего стола.

Трудно было представить себе, как могли они выполнить приказ судьи не слушать телепередач и не читать статей, посвященных нашему делу. В то утро крупный заголовок в «Нью-Йорк пост»: «„М“ ОЗНАЧАЕТ „МАГНАТ“: МУЖЕНЕК НАНИМАЕТ УБИЙЦУ» — можно было увидеть во всех киосках на улицах и в метро.

Я открыла папку и удивилась, обнаружив в ней маленький желтый, исписанный рукой Лема листок бумаги — должно быть, Лем сунул его туда, когда здоровался со мной. «Алекс, если ты помнишь хотя бы половину того, чему я тебя учил, не начинай с Кейт».

Герц, обведя взглядом зал, указал на меня своим судейским молотком:

— Вызывайте первого свидетеля, мисс Купер.

В горле у меня пересохло, и, даже не глядя в сторону Лема, я заранее знала, что он торжествует: одно очко он уже выиграл.

— Будьте добры, назовите присяжным ваше полное имя.

— Кэтрин Мид. Для друзей — Кейт.

Я стояла у самого конца скамьи присяжных, стараясь привлечь к себе взгляд Кейт Мид.

— Сколько вам лет, миссис Мид?

— Тридцать четыре года.

— Вы замужем или одиноки?

— Замужем. Моего мужа зовут Престон Мид, он банкир.

Для присяжных эта дамочка явно была человеком другого, далекого от них мира. Все эти девять мужчин и три женщины были простые нью-йоркские работяги — белые, черные, латиноамериканцы и азиаты в возрасте от двадцати семи до шестидесяти двух лет. Они с любопытством смотрели на ухоженное лицо Кейт, на ее рыжеватые, удерживаемые черепаховым обручем волосы. Бледно-розовый костюм моей свидетельницы казался таким же строгим и несминаемым, как она сама.