Ева отступила, давая ей дорогу, и повернулась к телу.

— Он не снял с нее одежду. Порвал, скомкал, но не снял. Еще одно свидетельство того, что дело не в сексе и не в унижении, а скорее в наказании. Ему важно было причинить боль, изнасиловать как можно больнее. Раздеть ее, выставить напоказ? Плевать он на это хотел. На счет «три», — сказала Ева, сосчитала, и они вместе перевернули тело лицом вниз.

— Господи… — Пибоди судорожно вдохнула. — Кровь не только от изнасилования. Я думаю… она была девственницей. И это полицейские наручники. Использовать полицейские браслеты, сковать ей руки за спиной и так держать? Он хотел что-то доказать, это во-первых, и заставить ее мучиться от боли, во-вторых. Смотри, как браслеты врезались в запястья под весом ее тела. Он мог бы приковать ее к изголовью, но этого ему показалось мало.

— Он хотел причинить ей боль, — подтвердила Ева. — Тут все завязано на боли. Боль, причиняемая жертве, дает мучителю больше контроля над ней. Ты что-нибудь знаешь о ее друзьях? О мальчиках, кавалерах?

— Честно говоря, не знаю. Я, когда помогала ей с докладом, спросила о мальчиках. Ну, знаешь, так, в разговоре.

Пибоди говорила, а сама начала осматривать комнату. Возвращается, поняла Ева, включается в рабочий режим.

— Она, помню, покраснела и сказала, что не ходит на свидания, хочет сконцентрироваться на учебе. Она всерьез увлекалась музыкой и театром, но хотела изучать философию и альтернативные культуры. Говорила, что после колледжа хочет вступить в «Корпус мира» или работать в программе ЮНЕСКО «Образование для всех».

«Застенчивая, — констатировала Ева, слушая Пибоди. — Наивная идеалистка, серьезно относилась к образованию».

— И еще я помню, — продолжала Пибоди, — мы с ней встретились в одном кибер-кафе для поиска в Интернете, тогда за мной зашел Макнаб. И она ужасно застеснялась, покраснела вся. Я думаю, она робела перед парнями. С девочками так бывает.