— Итак…

Она снова взглянула на мужчину, лицо которого оставалось неподвижным. Выражение его не изменилось, на нем было написано ожидание.

— Я начну. Все было… О’кей. Да, — сказала она, словно убеждая себя, — да, о’кей. У Джозефины все в порядке. Я оставила ее с Эйлин и Доном. Они любят ее. Так что… так что сегодня утром она там.

Марина вздохнула. Мысли лихорадочно метались в ее голове. Она пыталась ловить их — в надежде, что удастся выхватить правильные.

— Я… все идет хорошо. Со времени нашей… со времени нашего… с того времени, когда мы с тобой встречались в последний раз, все в порядке. — Она кивнула. — Да.

Она опять вздохнула, и в этот миг солнце спряталось за облаком. Яркие летние краски поблекли, стены снова стали серыми и унылыми, и комната уже выглядела такой же, какой была до этого, — казенной и угнетающей.

— Нет, — сказала она, как будто изменение в освещении уничтожило ее нарочитую бодрость, оставив только суровую действительность. — Дела идут не совсем хорошо. То есть у нас с Филом все хорошо. Хорошо… ну, ты понимаешь. У нас ребенок, прекрасная малышка. И новый дом. Так что тут все нормально. Это хорошо. Но есть… В общем, есть и кое-что другое.

Она ждала возвращения солнца. Оно все не появлялось, и она продолжила:

— Страх. Это то, о чем мне никогда не говорили. Страх. Вам дается этот крошечный младенец, эта… человеческая жизнь… — Она приподняла руки, как будто держала невидимую дочку, и посмотрела на них. — И вы должны, вы обязаны заботиться о нем. Вы несете за него ответственность. Вы дали ему жизнь и теперь должны помогать жить.