Слепцов чиркнул зажигалкой, приподнял руку и осторожно двинулся сквозь темноту вперед.

— Кажется, нащупал.

Комната осветилась мягким теплым светом, оставляя дальние углы темными.

— Ничего. Уютненько.

— Гостиная. На первом этаже еще две комнаты. На втором спальня, кабинет, биллиардная. Но я бываю обычно в этой комнате, она похожа на мою московскую квартиру. Привычка.

— Помню. Бывала там когда-то. Не подыхаешь от скуки?

— Подыхаю.

— От одиночества можно убежать. Или сделать вид. Со скукой бороться сложнее.

— Пытаюсь смириться.

— А нужно ли? Пиши книги. У тебя получается. Заведи себе понимающую и сочувствующую вдовушку или собачку, и гуляйте по вечерам, дышите свежим воздухом и занудствуйте в свое удовольствие. Не придется на шлюх деньги тратить.

Что он мог ответить умудренной опытом двадцатисемилетней проститутке? Он сам не знал ответов ни на один вопрос. Одиночество, скука, тоска. Излечимо. Хотя бы предложенными Полиной методами. А что делать с пустотой? Пуст, как барабан. Все выплеснулось наружу, растеклось и слилось в сточную канаву.

Слепцов достал из старинного резного буфета коньяк, лимон и вино и поставил на стол.

— Прошу вас, сударыня, присаживайтесь.

— Красивая лампа, — устраиваясь, заметила Полина. — Я таких не видела.

— Антиквариат. Хрусталь. А главное, керосином не воняет.

В пластиковые стаканчики он налил себе коньяк, а гостье вина. На столе лежала целая упаковка одноразовой тары.

— Тоже хрусталь?

— Я не умею мыть посуду. Использовал и выбросил.

— Ты весь соткан из противоречий, Пи. Никогда не знаешь, чего от тебя ждать в следующую минуту.

— Плыву по течению. Ничего не загадываю и не планирую.

— Похоже, ты любил свою подружку. Уж не знаю, как ее зовут по-настоящему: Лиля или Лена, — тебе виднее. Похоже, она унесла с собой на тот свет твое сердце, твои мозги и душу. И осталась от тебя одна оболочка. Не обижайся, писатель. Ты платишь мне за правду, которую не пожелал бы слушать от других.