Последний раз Фицдуэйн был в колледже несколько лет тому назад.

Тяжелая боковая дверь была приоткрыта. Он вошел в выложенный плитами вестибюль, увидел еще одну дверь и широкую деревянную лестницу, поднялся по ступеням. Лестница привела его к очередной двери, за которой слышались голоса, смех и звяканье ложечек о фарфор. Он повернул ручку.

В большой, облицованной деревянными панелями комнате – по стенам ее тянулись полки с книгами, – находилось десятка два людей, одетых официально и в то же время довольно небрежно, как принято у ученой братии. Они собрались перед пылающим камином, попивая свой утренний кофе. Фицдуэйн почувствовал себя так, будто снова стал учеником и явился получать выговор.

Пожилая седовласая леди обернулась на звук его шагов и смерила новоприбывшего внимательным взглядом.

– Сапоги, – с легкой улыбкой сказала она. Фицдуэйн непонимающе посмотрел на нее. – Ваши сапоги, – повторила она. Он поглядел вниз, на свои грязные сапоги. Пол был расписан латунными руническими узорами. Призраки англо-ирландского литературного возрождения и кельтской Ирландии, которой никогда не существовало.

– Будьте так добры, снимите ваши сапоги, сэр, – уже более настойчиво произнесла седовласая дама, и ее улыбка стала заметно холоднее. – Тут все снимают обувь. Из-за пола, – добавила она немного мягче.

Фицдуэйн заметил, что у входа, около подставки для зонтиков, ровными рядами выстроились грязные ботинки. Оробев и не решившись спорить, он снял свои заляпанные сапоги и остался в одних шерстяных носках.

– Привет, – сказал новый голос. Он обернулся к явно потрепанной жизнью, но все еще привлекательной брюнетке лет тридцати пяти. Стройная и высокая, она была в круглых старушечьих очках, и что-то в ее облике неуловимо напоминало о детях-цветах шестидесятых годов. Улыбка у нее была очаровательная. Он подумал, не выращивает ли она у себя на подоконнике марихуану и как эта травка – да и ее хозяйка тоже – переносит ирландский климат.