Сержант поднял седую бровь. Его ответ был взвешенным.

– Хьюго, если бы я не знал тебя так хорошо, мне показалось бы, что в твоем замечании есть тонкий намек на критику. Фицдуэйн извиняющимся жестом поднял руки.

– Ни в коем случае, – сказал он и замолчал. Но на его лице по-прежнему оставалось вопросительное выражение.

Сержант прекрасно знал Фицдуэйна. Он усмехнулся, но потом вспомнил, что обстановка для веселья неподходящая, и вновь вернулся к своей профессиональной манере.

– Все очень просто, Хьюго. Пока мы туда добирались, ваша компания как следует вытоптала землю вокруг дерева. Кроме того, я уже тридцать четыре года служу в полиции и успел повидать немало повешенных. Это всегда были самоубийства. Невозможно повесить человека, не оставив никаких следов. Гораздо легче убить другим способом.

– А записку нашли?

– Нет, – сказал сержант. – По крайней мере, пока. Но отсутствие записки еще ни о чем не говорит. Записка – это скорее исключение, чем правило.

– Ну, а почему же тогда он мог покончить с собой?

– Понятия не имею, – сказал сержант. – Я еще мало с кем разговаривал. Но мне уже сказали, что он часто ходил очень задумчивый, очень угрюмый. Наверное, какие-нибудь неурядицы в семье, в Швейцарии. Он из города, который называется Берн.

– Это столица Швейцарии, – сказал Фицдуэйн.

– Ты что, бывал там? – спросил сержант.

– Нет, хотя делал пересадки в Цюрихе бог весть сколько раз. Моя профессия – фотографировать войну, а швейцарцы питают странную любовь к миру.

– Ну ладно; я думаю, зав-фа патологоанатом даст свое заключение, – сказал сержант. – А через день-два начнется следствие. Ты наверняка понадобишься. Но я постараюсь тебя предупредить, что да как.

– Спасибо, Томми.

Они встали на ноги и обменялись крепким рукопожатием. В библиотеке было холодно, огонь в камине давно потух. Уже собираясь открыть дверь, сержант обернулся к Фицдуэйну.