— Ты восхищаешься этим человеком, простым сыном плотника из Назарета, — заметил Марк Аврелий.

Понтий Пилат опустился на ложе.

— Да, но он был кем-то большим, нежели простым человеком; он был особенным человеком, очень особенным, каких совсем немного под жарким солнцем. И у него было нечто, что мы давно потеряли.

Марк Аврелий наклонился к наместнику.

— И что же это — то, что возвысило его над другими и чего нет у нас?

— У него была вера, — сухо ответил Понтий Пилат.

Они встретились в стороне от места казни, в западной части города, в квартале скорняков и дубильщиков, под защитой стен из глины, среди смрада поденной работы. Им приходилось быть осторожными: город кишел шпионами, легионерами и всяческим сбродом, который за пару ассов готов был продать даже собственных детей.

Однако в кривые переулки квартала дубильщиков, где смрад даже ночью окружал все, что двигалось, легионеры и лакеи римского начальства забредали редко. Они сидели вокруг огня — двое мужчин и женщина, голову которой покрывала серая косынка.

— Просто убить его римскому палачу мало, — произнес Кифа

— И что же ты намерен сделать, Кифа? — спросил Иоанн.

Кифа посмотрел вверх.

— Мы должны действовать, прямо сейчас. Нельзя оставлять им тело.

Женщина громко всхлипнула.

— Он — мой сын, и я не могу просто отдать его римлянам. Он должен покоиться в земле согласно нашим традициям, пока Отец не призовет его к себе.

Иоанн вскочил.

— Но как? Римляне выставили посты. Они будут охранять его. Они многочисленны, так многочисленны, как никогда прежде. Дозорные патрулируют каждый уголок города. Они вооружены до зубов. Разве Иешуа сам не говорил, что в этот день нельзя проливать кровь? Наш час еще не пробил.