Мертвы.

Том не верит своим глазам. Даже пульс проверять не надо: у крепыша в брюхе торчит нож, и наружу вывалилась чуть ли не половина кишок. У подельника шея неестественно вывернута, глаза раскрыты и совершенно пусты.

Том Шэман — приходской священник, отец Томас Энтони Шэман — видел много мертвецов, но всякий раз лишь отпевал их, благословляя в последний путь. Ни разу до этого он никого не убил.

Взвывает сирена, мерцают красно-голубые огни мигалок — скрипя покрышками, из-за угла выезжает патрульная машина. Следом несется «скорая», ее сигнал похож на рев слона.

У Тома мутится в глазах. Он ничего не видит, не слышит. Падает на колени, и его рвет. В ярком свете фонарей кровь на руках смотрится черной. Черной, словно грех.

Визжа тормозами, останавливается патрульная машина. Хлопают двери, трещат динамики рации. Копы, негромко переговариваясь, подходят к месту убийства.

Наконец подъезжает «скорая», и медики спешат с каталкой к пострадавшей.

Мысленно Том уносится прочь. Как же он вляпался. Сначала смерть старухи с Алондра, затем девушка, которую он не сумел спасти от насильников, теперь двое убитых уродов. А есть еще третий — сбежавший. Все это разом валится на Тома.

К нему подходит полицейский, говорит что-то. Помогает подняться.

Том ощущает странную пустоту внутри. Одиночество. Он погружается в собственный ад. Словно Бог оставил его.

Глава 2

Комптон, Лос-Анджелес

Страшнее утра, чем после ночи убийства, представить нельзя. Никакое похмелье, проигрыш в казино или сожаления о чересчур бурной ночи не сравнятся с ним.

В самое серое утро своей жизни Том Шэман в майке и шортах сидит на краю маленькой одноместной кровати и чувствует себя ничтожнее, чем когда-либо. Ни поспать. Ни поесть. Ни помолиться. Сил нет вообще ни на что.

Снизу доносятся голоса — домовладельца, еще двух священников из прихода, пресс-атташе прихода и офицера связи из полиции. Они там пьют чай и кофе, делятся потрясением и сочувствием, думают за Тома, как ему быть. Утешает только то, что девушка осталась жива. Напугана до смерти, но жива. Душевная травма глубока, но жизнь продолжается.