Долларовые бумажки выросли в руках, как грибы после дождя. Моника мотала долларом, как флагом. Мне не был нужен Филипп за нашим столом. Чтобы Моника расслышала меня в этом грохоте, мне пришлось к ней наклониться.

– Моника, пожалуйста, не надо его звать!

Она только поворачивалась ко мне, а я знала, что уже поздно. Филипп многошрамный уже смотрел на нас с края сцены, и я глядела в его очень человеческие глаза.

Видно было, как пульсирует горло у Моники. Она облизывала губы, глаза ее вылезали из орбит. Она запихнула деньги за пояс его брюк.

Как нервные бабочки, порхнули ее руки по его шрамам. Она ткнулась лицом ему в живот и стала целовать шрамы, оставляя красные следы помады. Она опускалась на колени, целуя, и все сильнее прижималась лицом к его животу.

Он опустился на колени, и она прижала губы к его лицу. Он откинул волосы с шеи, будто знал, чего она хочет. Она лизнула самый свежий след укуса языком розовым и тонким, как кошачий. Я слышала дрожащие вздохи ее дыхания. Она впилась зубами, сомкнув губы на ране. Филипп дернулся от боли – или просто от удивления. Челюсти ее напряглись, горло заработало. Она сосала рану.

Я посмотрела через стол на Кэтрин. Ее лицо стало пустым от изумления.

Толпа обезумела, вопя и размахивая деньгами. Филипп оторвался от Моники и пошел к другому столу. Моника рухнула вперед, головой в колени, свесив руки.

Упала в обморок?

Я протянула к ней руку – и поняла, что не хочу к ней притрагиваться. Но слегка сжала ее плечо. Она шевельнулась, повернулась ко мне. В глазах ее была та наполняющая одурь, которую дает секс. Губы ее побледнели – почти вся помада стерлась. Она не теряла сознания; она просто погрузилась в послечувствие.

Я отодвинулась, вытирая руку о джинсы. Ладони вспотели.

Филипп снова был на сцене. Он больше не танцевал. Просто стоял. Моника оставила у него на шее круглую меточку.

Я ощутила в воздухе первые вихри чьего-то старого разума, поплывшие над толпой.