Глаза у Филиппа были огромные и перепуганные. Вампир его не подчинил. Он не был подчинен! Он был в сознании – и в страхе. О Боже, как он тяжело дышал, и грудь его дергалась короткими вдохами и выдохами.
Вампир оглядел публику, зашипел, блеснув клыками в свете ламп. От шипения красивое лицо стало звериным. Голод его поплыл над толпой. Так интенсивна была его жажда, что у меня свело живот.
Нет, я не стану чувствовать это вместе с ним! Я вцепилась ногтями в собственную ладонь и сосредоточилась. Чувство прошло. Боль помогла опомниться. Разжав дрожащие пальцы, я увидела четыре полумесяца, медленно заполняющиеся кровью. Голод плыл вокруг, заполняя толпу, но не меня, не меня.
Я прижала к ладони салфетку и постаралась придать себе невинный вид.
Вампир отвел голову назад.
– Нет! – шепнула я про себя.
Вампир ударил, зубы погрузились в плоть. Филипп взвизгнул, и эхо отдалось в клубе. Музыка резко смолкла. Никто не шевелился. Слышно было бы, как муха пролетит.
Мягкие, влажные, сосущие звуки заполнили молчание. Филипп застонал. Снова и снова, тихие, беспомощные звуки.
Я оглядела толпу. Они были вместе с вампиром, ощущая его голод, его жажду, его насыщение. Может быть, кто-то разделял и ужас Филиппа – не знаю. Я была вне всего этого, и, слава Богу.
Вампир встал, отпустив Филиппа, который тяжело рухнул на сцену, сломанный и неподвижный. Я встала, хотя и не собиралась, ссеченная шрамами спина человека дергалась в глубоких, прерывистых вдохах, будто он отбивался от смерти. Может быть, так оно и было.
Он был жив. Я села на место. Колени подкашивались. Пот тек по ладоням, и от него саднили порезы от ногтей. Он был жив, и ему это понравилось. Я бы не поверила, если бы мне кто-нибудь сказал. Я бы обозвала говорившего лжецом.
Вампироман. Вот теперь-то я все поняла.
– Кто хочет поцелуя? – шепнул Жан-Клод.
Мгновение никто не двигался, потом взметнулись там и сям руки с зажатыми в них деньгами. Не так чтобы очень много, но вполне. Кое – кто смотрел с замешательством, будто проснувшись от кошмара. Моника задирала руку с деньгами.