Джордж появился в воротах, на ходу вытирая руки о штаны. Опередив меня, он открыл дверцу машины.

— Доброе утро, сэр.

В Джордже неистребима старая школа, он — представитель того небольшого, но славного класса верных слуг, век которых был так недолог в истории нашей великой демократии. Иногда мне хочется почувствовать себя снобом, но в присутствии Джорджа я просто теряюсь — уж очень он услужлив. В отличие от моей жены — она родилась в достатке и воспринимает услужливость как нечто само собой разумеющееся. Я открыл заднюю дверцу своего «бронко» и обратился к Джорджу:

— Поможете?

— Конечно, сэр, конечно. Постойте, дайте я сам все сделаю. — Он вытащил из машины ящики с ноготками и незабудками и поставил их на дорожку. — Великолепная рассада, мистер Саттер. Просто повезло в этом году. Вот эти я посажу здесь у ворот, а потом помогу вам с посадками у вашего дома.

— Да что вы, я справлюсь. Кстати, как себя сегодня чувствует миссис Аллард?

— Хорошо, мистер Саттер, вы так внимательны, спасибо вам.

Наши разговоры с Джорджем всегда напоминают мне реплики из какой-то старой пьесы. Бывают, правда, исключения, тогда, когда Джордж примет что-нибудь горячительное.

Джордж родился прямо здесь, в поместье Стенхоп, около семидесяти лет назад и сохранил немало воспоминаний о шумных двадцатых годах, о Великой депрессии и о золотой эре тридцатых. Здесь, на Золотом Берегу, даже после катастрофы 29-го года по-прежнему устраивались приемы, регаты, матчи по поло, но, как признался однажды Джордж: «Из всего этого ушла душа. Люди потеряли веру в себя, а война и вовсе положила конец добрым старым временам».

Я, конечно, знаю о тех событиях из книг, да и просто через ощущения, оставленные прошлым в земле Золотого Берега, но Джордж располагает воистину бесценной информацией о подробностях тех лет, он может рассказать много интересного о великих мира сего, живших здесь, кто на кого имел зуб, кого к кому ревновали, кто застрелился в порыве отчаяния.