Зал буквально взорвался аплодисментами. Хлопал и отец, заговорщицки кивая Вольфгангу. Вольфганг не хлопал, он наблюдал, как худой юноша со светлой виолончелью в руках вышел на сцену и поспешил к центру, к своему месту, слева от дирижера.

От волнения Вольфгангу стало жарко. Одна мысль, что и он когда-нибудь… и, может быть, очень скоро… была захватывающей! А аплодисменты, казалось, никак не желали смолкать. Как это ни было глупо, но Вольфгангу всерьез представлялось, что все эти овации предназначались ему, и он почувствовал, как краснеет. Господи мой Боже!

Дирижер поднял палочку, призывая зал к тишине.

– Смотри внимательно, – шепнул ему отец, все еще одним из последних продолжая хлопать.

Публика затихла. Началась прелюдия, тихая как дуновение ветерка, только намек на будущие мотивы.

Хируёки приготовил смычок и сосредоточился в ожидании своей партии.

А затем молодой японец взял первый звук. И этот звук подействовал на Вольфганга, как электрический шок.

Тем же вечером бородач вернулся в свою комнату в гостинице, снял пиджак, понюхал его и, состроив гримасу отвращения, повесил на вешалке на открытое окно. Потом он рухнул на постель, достал из кармана листок с номером телефона, который передал ему портье, взял с прикроватной тумбочки телефонный аппарат и набрал номер. Заслышав в трубке гудки, он откинулся на кровати и уставился в потолок.

На том конце взяли трубку. Чей-то голос пролаял:

– Да?

– Конти, – сказал мужчина на кровати.

– Томмазо, – прозвучало нечто среднее между криком и стоном. – Вы хоть иногда включаете мобильный? Я целый вечер пытаюсь вас найти.

Бородач невозмутимо изучал узор из светлых пятен на потолке.

– Ну вот вы меня и нашли. – Несмотря на иностранное имя, его немецкий был безупречен.