Отец Азетти вздохнул, поднес запястье к глазам и вгляделся в светящийся циферблат часов. Один час пятьдесят одна минута.
В те дни, когда отец Азетти не пропускал завтрака, он наслаждался часами, проведенными в исповедальне. Подобно музыканту, играющему Баха, он вслушивался в тишину и в каждом беззвучном аккорде различал голоса исповедующихся и своих предшественников. В древней кабинке звучали стоны разбитых сердец, шепот тайн и слова отпущения. Эти стены были свидетелями признания в миллионах грехов, или, как думал отец Азетти, дюжины грехов, но совершенных миллионы раз.
Размышления священника прервал хорошо знакомый шум по другую сторону перегородки – звук отодвигаемой занавески и хриплый вздох пожилого человека, опускающегося на колени. Отец Азетти сосредоточился и привычным движением отодвинул закрывающую решетку планку.
– Благословите меня, отец, ибо я согрешил…
Лицо исповедующегося оставалось в тени, но голос был очень знакомым. Он принадлежал самому знаменитому обитателю Монтекастелло – доктору Игнацио Барези. Доктор в некотором роде напоминал самого Азетти – чужака из большого мира, заброшенного в удушающую красоту провинции. О них постоянно шептались, и объекты внимания здешних обывателей постепенно стали друзьями. Впрочем, если не друзьями, то союзниками – насколько позволяли разница в возрасте и различие интересов. Положа руку на сердце, между ними не было ничего общего, если не считать избыточного образования. Доктору давно перевалило за семьдесят, и стены его дома пестрели дипломами и свидетельствами, подтверждающими успехи владельца в науке и медицине. Священник не был столь знаменит – он десять лет оставался служащим на задворках политической жизни Ватикана.