Наша совместная жизнь состояла из работы, походов в ресторан, путешествий и встреч с друзьями. С моими подругами, Кари и Ребеккой, я предпочитала общаться без Тома, так как его не слишком интересовали наши разговоры о нетрадиционной медицине или лесбийской любви у малочисленных народов Африки. Зато в компанию Тома я вписалась легко и охотно обсуждала проблемы Латинской Америки с его школьными друзьями из Колумбии или вопросы генетики с коллегами по работе. Том восхищался моим талантом приспосабливаться к людям, хотя я не видела в этом ничего особенного. Общаться, говоря образно, с крестьянами на их жаргоне и с учеными на латыни я умела, сколько себя помню. Возможно, за это тоже следует поблагодарить свою семью, где всегда всегда выбирали не между высоким и низким, а между веселым и скучным.

Какое-то время я наслаждалась общением с новыми друзьями, потом пустота вновь напомнила о себе. Но теперь у меня был Том. С ним я могла поделиться. Он внимательно выслушивал меня и даже предлагал что-то конкретное: «Может тебе взять новые заказы? Попробовать себя в ином качестве? Ты такая замечательная, Эрика. Ты не должна страдать от депрессии». Я знала, он действительно так думает.

Хуже было на больших сборищах, всегда вызывавших у меня неприятие. Если мы встречали четыре-пять пар на вечеринке или сидели с десятком друзей в ресторане, я чувствовала себя не в своей тарелке. Иногда мне даже казалось, что моя душа, стремясь убежать оттуда, поднимается к потолку и смотрит сверху на происходящее.

Так случилось и в тот вечер, когда мы с Томом сидели в испанском ресторане с его коллегой Катрин и ее мужем Антоном, музыкантом, с которым я охотно обсуждаю джаз. В тот момент, когда нам принесли горячие закуски, я вдруг словно выскользнула из своего тела и, поднявшись к потолку, наблюдала, как внизу накладываю себе в тарелку картофельный омлет и жаркое с помидорами. Том с Антоном что-то обсуждали, а Катрин повернулась ко мне: