— Государственное управление. Дом-бумага. Где он сейчас? Все там же? — «Дом-бумага» — так называли управление местные жители, но папуас либо не понял, либо на него напала немота. Он таращил глаза и казался сбитым с толку.

Джоб обругал его и угрюмо зашагал мимо таможенных сараев. Он не был в Марапаи со времен войны и то здесь, то там замечал следы разрухи. Разбомбленные дома еще не снесли, а пристань была завалена грудами ржавого хлама. Потом он вспомнил, что все государственные конторы сгорели, что, по его мнению, было и к лучшему. Он надеялся, что сгорели и его документы.

Вокруг было все так же много папуасов, но уже более цивилизованных. Мужчины были одеты в цветные ситцевые рами или в шорты и рубахи; только женщины до сих пор носили традиционные травяные юбки. Их было даже больше, чем обычно, целые толпы. Жаль, мало их убили. Несправедливо, что должны умирать хорошие белые парни, чтобы здесь потом шатались эти никчемные ниггеры.

Он пошел по портовой дороге, ведущей из города к другому краю гавани, где до войны находились конторы. Было логично предположить, что их заново отстроили на прежнем месте. Дорога спускалась к пляжу, где на песок были вытащены полдюжины лодок. Чувствовался запах горелой копры. Джоб потянул носом воздух и сплюнул, потом попробовал остановить джип, но тот прогромыхал мимо. Через несколько минут рядом с ним притормозила машина, из нее высунулся белый полицейский и спросил:

— Подбросить?

Мистер Джоб невольно отпрянул. Он чувствовал себя пойманным, разоблаченным здесь, посреди дороги, где нет ни дома, ни дерева, чтобы спрятаться. Его рука потянулась к сокровищу в кармане. Потом он расправил плечи, просиял и шагнул вперед.

— Это дорога к администрации?

— Да, могу подвезти.

Джоб сел, и джип тронулся.

— Разрослось местечко, — сказал он, оглядываясь вокруг. — Не был здесь со времен войны. Расширилось. И кишит туземцами. — Он высунулся было из окна, чтобы сплюнуть, но передумал.