Джоб встал и последовал за ней. Гнев его улетучился так же быстро, как и возник. Гнев был бичом Джоба от рождения. Он выплескивался наружу словно гейзер. Не понимая, что делает, Джоб распалялся, а спустя мгновение в смятении смотрел на дело рук своих, недоумевая, что могло вывести его из себя.

Прямо перед ним подпрыгивали светлые кудри машинистки. Позабыв о папуасах и их огромных заработках, он начал бороться с желанием протянуть руку и погладить эту кудрявую головку. Ему нравились вьющиеся волосы.

Начальник занимал южное крыло здания, которое отделялось от остальных помещений картонной стеной. Он сидел за большим плетеным столом напротив карты территории.

Джоб стоял в дверях, разглядывая его. Он был проницательным человеком, да иначе и быть не могло. Проницательность была неизбежным результатом его беспорядочного образа жизни. Но насчет Тревора Найала ничего нельзя было сказать наверняка. У него было волевое, добродушное лицо и внимательные глаза, но он был излишне опрятен. Хоть ставь манекеном в витрину сиднейского магазина. На рубашке и белых брюках ни единого пятнышка или морщинки. Он не снимал пиджака и галстука, что казалось нелепым. Мистер Джоб относился к чистоплотности настороженно. Она была одним из признаков образованности. А ведь всем известно, что образование делает человека нечестным.

Нечестным, точно, по большому счету. Никто не возражает против мелкого обмана. Но он всегда чувствовал, что такие чистенькие люди, как этот, норовят укрыться за своим наутюженным лоском, который производит впечатление, и потом смотришь только на костюм, а не на человека.

Но Джоб был готов простить Тревору Найалу этот недостаток.

— Мое имя Джоб, мистер Найал. Альфред Джоб, — проговорил он самым любезным тоном. — Только что вернулся из Каирипи. — Каирипи был одной из государственных баз на побережье в пятистах километрах к западу от Марапаи.

Найал ничего не ответил.