Римо посмотрел на истерзанное тело последнего, в ком еще теплилась жизнь.

– Тебя найдут по весне, – сказал он. – Увидев, что с тобой стало, вся ваша банда уберется обратно на Кипр и забудет, как взрывать младенцев. Так что твоя смерть не напрасна: ты отдаешь жизнь ради соотечественниковкиприотов.

Умирающий издал нечленораздельный звук.

– Не слышу, – сказал Римо.

Звук не обрел членораздельности. Тогда Римо вынул у умирающего изо рта его правый локоть.

– Ну, говори.

– К черту соотечественников-киприотов!

– Так я и думал, – ответил Римо. – Если я повстречаю еще кого-нибудь из них, обязательно передам им твои слова.

Он снова вышел в холодную ветреную ночь и легко зашагал по снегу назад к обледеневшему склону.

Да, он – человек. Римо улыбнулся. Иногда совсем неплохо ощущать себя человеком.

Однако стоило ему ступить на борт баржи, качавшейся на озере Уиннипесоки, как иллюзия была поколеблена. Выяснилось, что у Римо обе ноги – левые и что по сравнению с ним гиппопотамы – солисты балета, а трубный звук, издаваемый слоном, – просто шепот любви.

Римо сменил черный комбинезон на хлопчатобумажные брюки и белую майку. Взгляд его был обращен на престарелого азиата, только что сообщившего ему все это. Азиат сидел на циновке; вокруг него были расставлены чернильницы, валялись гусиные перья, на коленях у него лежал большой кусок пергамента, за спиной – еще несколько таких же кусков.

Все пергаменты, включая тот, что лежал у азиата на коленях, были девственно чисты.

– Сегодня тебе не пишется, Чиун? – спросил его Римо.

– Мне бы всегда писалось, – ответил Чиун, – не будь у меня такой тяжести на сердце.

Римо отвернулся и устремил взгляд в окошко. В ночном небе все еще поблескивали звезды, но светлеющий горизонт предвещал близкую зарю.

– Выкладывай, чем я мешаю тебе жить на этот раз, – произнес Римо, не оборачиваясь.

– Очень полезное замечание, – сказал Чиун.