— Пусть лучше сожгут, чем швыряют туда-сюда мои кости, — сказал он.

— А пепел не перепутают? — робко спросила Майя Нюман. — Еще выдадут чужой…

— Может, и перепутают, — сказал тогда Торстен. — Кто их знает… нас в крематорий не пускали. У нас свое, у них свое.

А раньше-то ничего этого не было, подумал Герлоф. Если в дни его молодости умирал кто-то из родственников — никаких тебе катафалков, никаких церемоний. Это теперь все хлопоты берет на себя похоронное бюро. А тогда кто-то из родни сколачивал гроб, и вся недолга.

Сколачивал гроб — и все… Когда его мать с отцом только поженились в начале двадцатого века, они переехали в перестроенную хижину в Стенвике. Ночью их разбудили странные звуки на чердаке — словно кто-то ворочает сложенные там доски. Отец поднялся на чердак — никого. Пусто и тихо.

Не успел он вернуться и лечь, с чердака снова раздался грохот.

Так родители и лежали всю ночь без сна, прислушиваясь к странным звукам, и боялись не только пойти на чердак, но даже встать с постели.

Быстро работают — не успел Герлоф допить кофе, каталка появилась снова, только теперь уже с телом Торстена, закрытым желтым одеялом и привязанным ремнями. Двое быстро катили ее к выходу.

— Пока, Торстен, — произнес он про себя. — До встречи.

Как только каталка скрылась за дверью, он отодвинул стул и медленно встал, опираясь на палку.

— Пора, — сказал Герлоф соседям по столу. — Мне пора.

Он прикусил губу от боли в колене и медленно двинулся по коридору к кабинету заведующего отделением.

Уже несколько недель ему не давала покоя мысль. Праздновали его день рождения… и вдруг он сообразил, что до восьмидесяти пяти осталось всего два года. Да уж, не зря говорят — год в старости, как неделя в молодости. А сейчас, после смерти Торстена, Герлоф решил окончательно.