Мэри, его двадцатидвухлетняя жена, уже ожидала в прихожей. В полумраке она разглядела глубокие морщины у него на лбу и поняла, что муж расстроен. Отсутствующий взгляд запавших глаз подтверждал ее опасения. Наверняка это нечто большее, чем просто долгий тяжелый рабочий день.

– Привет, милый, – сказала она, обнимая его большое тело.

– Привет, – ответил он вяло, думая о чем-то своем.

– Ты обнимешь меня, или мне вызвать полицию?

– Извини. – Он прижал ее к себе. Маленькая, ростом не выше пяти футов трех дюймов, она иногда казалась ему львицей. Удивительно, как в этом хрупком теле могла заключаться такая сила. Он все еще никак не мог привыкнуть к ее потребности в близости, его отношения с родителями никогда не строились на ласке, прикосновениях, только на дисциплине и долге. Обнимая ее, он почувствовал долгожданное успокоение, уходило напряжение после тяжелого дня. Они долго стояли, прижавшись друг к другу.

– Между прочим, я голоден, – сказал он наконец.

– Сейчас разогрею духовку. – Она не двигалась, ожидая, пока он разомкнет руки. Почувствовав его последнее объятие, медленно, нехотя освободилась и взяла его за руку. – Пойдем на кухню.

Они вошли в маленькую, почти пустую кухню, где стоял только шаткий деревянный стол с тремя такими же неустойчивыми стульями, газовая плита с духовкой, буфет и фарфоровая раковина в металлической раме. Это было не много, но, как с гордостью говорила Мэри, «это все наше и все чистое».

Соулсон сел, а жена включила духовку и сунула туда тарелку с уже готовым блюдом, затем налила две чашки чаю и, поставив их на стол, села сама.

– Сейчас будет готово, – сказала она. – Тебя ведь не уволили, да?

– Нет, с чего ты взяла?

– Ты так расстроен. Что-нибудь серьезное?

– Просто был тяжелый день.

– Ты съел бутерброды?

– Конечно, – солгал он. Возбужденный поездкой на болото, он совершенно забыл о еде. Следовало бы спрятать оставшиеся в кармане шинели бутерброды до того, как она их обнаружит.