– Кто-нибудь здесь может найти веревку?! – рявкнул подполковник, свирепо озираясь кругом. – Простую веревку! Ну!

– А что, у нас кто-то вешается? – негромко предположил старший оперуполномоченный Львов, но подполковник услышал, свел на переносице кустистые брови и хорошо поставленным командным голосом предложил Львову повеситься самому.

– Я часто об этом думаю, – печально заметил Львов, отходя в сторону и стараясь при этом не наступить на белую линию, обозначавшую положение мертвого тела на асфальте. Когда на небольшом участке местности собирается с полтора десятка милиционеров, приходится быть осторожным.

– Найдите веревку и отгородите место преступления! – надрывался подполковник. – Сейчас ведь люди здесь пойдут, затопчут все следы к чертовой матери...

Кто-то и вправду кинулся искать веревку, а Львов отошел на безопасное расстояние и закурил. Весеннее утро было холодным и хмурым, причина, по которой Львов находился в шесть часов утра не дома, а здесь, была совсем невеселой, и тем не менее старший оперуполномоченный улыбался. Не во весь рот, иначе бы его посчитали чокнутым, а сдержанно, интеллигентно. Если милиционер может быть интеллигентным. Впрочем, Львов был в штатском и, отойди он еще метров на двадцать от подполковника и его окружения, мог бы сойти за случайного прохожего. Причина для улыбки была примитивной – у Львова уже два часа как не болел зуб. Боль мучила опера вечером, с нею он лег спать, а это не лучшая компания для одинокого мужчины. Львов не помнил, как заснул, зато хорошо помнил, как подпрыгнул от телефонного звонка. Было начало пятого, и еще прежде чем Львов схватил трубку, он с удивлением обнаружил, что боль исчезла. Выслушав адрес, куда ему нужно было подъехать, Львов стал одеваться, радуясь подзабытым ощущениям беспечности и комфорта. Два часа спустя счастье все еще продолжалось.