Врач не выдержал пылающего взгляда женщины и отвел глаза. Еще два часа мучений, слабеющих хриплых криков и стонов – и матку мамаши Сога покинул крохотный мальчик весом всего в две тысячи семьсот пятьдесят граммов.

И вот уже притихшая мамаша Сога обнимает свое сокровище слабыми, будто восковыми руками, еле слышно мурлычет ему в ухо какие-то вариации колыбельных мелодий. И нет у нее ни тени сомнения, что родила она одну из будущих жертв Хиросимы. Ее ли нам в том винить? Ведь бедняжка не ведает, что супруг ее падет под Порт-Артуром.

До того как живот его проткнули сразу три русских штыка, папаша Сога усердно трудился в доставшейся ему по наследству семейной мастерской в Асакуса, производил самурайские мечи. Изделия его, разумеется, не выдерживали никакого сравнения с теми клинками, которыми гордились воины прежних времен. Однако паломники, частые гости в большом храме по соседству, охотно покупали чахоточные сувенирные реплики местного оружейника. Папаша Сога долго объяснял чиновникам мэрии, чем он занимается, и они, поразмыслив, записали в графе «профессия»: «жестянщик». Покладистый мастеровой не обиделся и даже нашел в этом термине основание для некоторой гордости. Сога, жестянщик – а что, неплохо звучит!

Каждое утро мастерскую навещали мелкие торговцы, у которых папаша Сога приобретал все потребное для жизни и работы. Конечно же, металл. Но также и древесину кедра, шнур для рукоятей, разного рода блестящие побрякушки. Сога сам работал над своими мечами, с годами набил руку в ремесле. Знаток, конечно, окинул бы его продукцию лишь презрительным взглядом, но рядовые любители экзотики восхищенно причмокивали и покачивали головами. Какой-либо более внимательный грамотей, вытащив клинок из ножен, прищуривался на гравировку печати.

– О, Сога, это же…

– Да, да, – с достоинством склонял голову Сога. – Подлинный экземпляр, о чем свидетельствует печать имперской канцелярии…