Где-то далеко, к северу отсюда, существует свыше восьмидесяти квадратных миль земли, на которой никто не живет, которую никто не обрабатывает, но которая кому-то принадлежит. Кому же?

О'кей, подумал я. Призовем на помощь логику. Отец Нейсмиш пришел, увидел умирающую старую леди и остался с ней. Она умерла, он похоронил ее. Оглядевшись, он обнаружил, что вокруг никого, за исключением нескольких пастухов-аборигенов, их жен и детей. А еще нашел завещание, или миссис Грин сама успела сказать о нем.

Интересно, правильно ли я размышляю?

Что он сделал потом? Завещание — ценный документ. Если достопочтенный отец Нейсмиш пошел в Кунунурру, взяв с собой все бумаги, то почему не взял завещание и не удостоверился, что оно попало в надежные руки?

Ответ: он сделал то, что должен был сделать.

И все же почему — должен? Все остальные бумаги попали в Кунунурру и прошли процедуру регистрации — все, кроме завещания. А завещание попало в коричневые руки, в карман аборигена, а другой — а может быть, десятый или двадцатый — абориген вручил мне конверт и исчез, не произнеся ни слова.

Восемьдесят две квадратные мили земли.

Много земли. Много денег.

С которыми боролся отец Нейсмиш.

Я выдвинул правый нижний ящик стола — и как мой предшественник, а он использовал его как подставку для ног, — с удовольствием водрузил на него свои ноги и задумался. Старик был священником и ее духовником. Может быть, когда он добрался до Стринджер Стейшн, миссис Грин, еще в сознании, дала отцу Нейсмишу соответствующие инструкции о завещании или обратилась с просьбой... Могла миссис Грин сказать: «Только не Кунунурра»?

Да, могла. Но почему? Может быть, она опасалась, что ее завещание попадет в грязные руки? Так вполне могло быть.

И причиной этого могло быть только одно — уверенность, что эти руки, заполучив завещание, уничтожат его и лишат ее наследников и преемников законного наследства.

Но я вовсе не был уверен, что я прав, хотя при этой версии все факты выстраивались в одну вполне логичную цепочку.