Айзенменгер уже давно не слышал в ее голосе этих ноток и не сразу понял, что они означают. И, лишь кинув взгляд на ее бледный профиль, он догадался, что она просто расслабилась.
И он вдруг поймал себя на том, что невероятно счастлив.
– Может, разберем вещи? – отворачиваясь от окна, спросила Елена.
Айзенменгер остался стоять на месте, вглядываясь в даль. Однако вид справа заслоняла одна из сказочных башен, и, сколько он ни старался, ему не удавалось увидеть мрачный плюмаж дыма, который сопровождал их при подъезде к замку.
Душ был наслаждением, но в последнее время, какую бы горячую воду ни включала Беверли Уортон, как бы та ни обжигала ее кожу и ни захватывала дух, ей все казалось мало. И она уже с горечью начинала думать, что теперь ее устроит лишь жар преисподней.
Она выключила воду и спустилась на влажный коврик, который показался ей холодным и вызвал у нее отвращение. Это был знак постороннего вторжения в ее замкнутый мирок, а также знак эгоизма. Почему он не воспользовался полотенцем? Почему он лишил ее ощущения этой теплой мягкости?
Она встала перед зеркалом, доходившим до самого пола, и начала вытираться. Несмотря на пар, она смогла довольно отчетливо – и не без удовольствия – разглядеть свое тело; затуманенное стекло сглаживало несовершенства и скрывало изъяны, о существовании которых она догадывалась, и заставляло ее поверить в то, что возраст над ней не властен.
Может быть, на ней лежало проклятие и она была обречена на вечную юность? И на жизнь с вечным ощущением вины?
– К черту! – устало улыбнулась она, но мутное стекло исказило улыбку, превратив ее в карикатуру. Однако Беверли слишком устала, чтобы злиться, и слишком хорошо себя знала, чтобы по-настоящему радоваться.
Облачившись в купальный халат, Беверли направилась на кухню, где, как она догадывалась, ее ждали грязные кофейные чашки и немытые стаканы из-под вина. Неужто в этом и заключалась разница между случайным мужчиной и постоянным ухажером? Последний удосуживался вымыть за собой посуду, поскольку расчитывал вернуться даже в том случае, если ему не нужен был секс.