Мелькнула вспышка.

Там, за оградой из белого штакетника, Карен заметила что-то странное, какой-то непорядок. Она вглядывалась в спутанные заросли подлеска. Крутила головой, отыскивая источник отражения, если он вообще там был. С полянки на опушке леса вспорхнула птица и виток за витком стала набирать высоту, сверкая белыми подкрылками.

Весь день наперекосяк.

Том продержал ее в унизительном ожидании почти до самого аэропорта. Там он приоткрыл окно, впустив с волной теплого вечернего воздуха рев авиамоторов и летучий запах бензина. Чехол скрадывал ее глухие стоны; боль, довольно сильная боль, не была нестерпимой. В перерыве между раундами Карен исследовала языком внутреннюю часть кляпа — шелкового носового платка с горьковатым привкусом одеколона Тома. Она оцепенела от отвращения, но власть изящного хлыста ее мужа над ее телом постепенно вернула ей уверенность в справедливости его приговора. Она уже готова была признать, что была виновна и заслужила наказание, понимая, что боль причиняется ей по доброте и ради ее же блага.

Пока существует доверие, говорил он.

Когда у Тома наступил критический момент, ее сомкнутые ладони, торчавшие из раструба черного узла у его ног, разъединились и сомкнулись, как будто она лениво проаплодировала.

Ее передернуло.

— По-моему, Том что-то подозревает.

Джо подошел к ней сзади и обнял за плечи.

— Я только хотел сказать, что мы должны прозондировать все возможные варианты.

— Именно этим ты всю жизнь и занимаешься — вечно уходишь в сторону.

— Да нет, просто стараюсь не упустить из виду ничего важного.

— Всю свою жизнь, Джо! Как ты можешь так со мной поступать? С нами?

Она развернулась в его объятиях и заглянула ему в глаза, синие, спокойные, чуть косящие.

— Мы созданы друг для друга — все остальное не важно. И мы обязательно будем вместе, совсем скоро, клянусь Богом.