Лифт вползал в небо. Карен почувствовала, как холодеет пот у нее между лопатками и на боках под руками. Дрожь от необъяснимого страха унялась. Чемодан был на месте, только в качестве дополнительной предосторожности она переложила его в другую ячейку. Теперь оставалось только ждать.

Очутившись в своей прихожей, Карен приперла спиной входную дверь, словно в нее ломился враг, и закрыла глаза.

Она никогда не чувствовала себя уютно, ночуя в городской квартире, претендующей на то, чтобы именоваться домом, но оформленной в духе роскошной стерильности — вроде «люкса» фешенебельного отеля, где идеально оборудованная кухня практически не используется, а диваны и кресла в сверхэлегантной гостиной никогда не примяты. Хотя у Неда здесь была своя комната, она не вызывала у него желания остаться. На столике в холле Карен заметила букет свежих цветов, составленный со знанием дела и помещенный в высокую восточную вазу, которой она раньше не видела. Рядом лежала аккуратная стопка нераспечатанных конвертов и записка Тому от уборщицы Эльвиры. После двух-трехдневного отсутствия у Карен появлялось чувство, что она внедрилась в чью-то чужую жизнь.

Она сбросила туфли и пошла наверх, ведя рукой по перилам лестницы, круто поднимавшейся вдоль обшитой деревом стены холла высотой в два этажа, стараясь не встречаться с лакированными взглядами тех, кого Том называл своими лжепредками. Стены были, как в мастерской художника, снизу доверху увешаны портретами, которые Том с его первой женой штабелями скупали на аукционе. Том утверждал, что ему любопытны люди на картинах. Верхом наслаждения, с упоением трактовал он всякий раз, когда у них собирались гости, было бы обнаружить какой-нибудь старый семейный фотоальбом, дошедший до нас из глубины веков, а не десятилетий. Для Карен они были скорее немыми свидетелями.

На площадке она стянула футболку и с некоторым вызовом бросила ее на богато украшенные резьбой перила балюстрады.