— Что? — спрашивает он. — Да говори же, черт побери!..

— Старый мокрый мешок убил меня, я ослепла, — повторяет Лола и опускается в лужу крови, которая натекла из глазной впадины. Когда появились ребята из полиции, она все еще держала в руке маленький пистолет.

И вновь из угла слышится шепот.

— Ты ведь, парень, из полиции.

— И что?

— Следующим будешь ты.

Душа Эйхорда уходит в пятки.

— Все в норме, — успокаивает он себя, но знает, что в дальних закоулках памяти прячутся фантомы всех преступлений, с которыми ему пришлось столкнуться. И с неизбывной тоской Джек понимает, что никогда не удастся забыть всех этих ночных налетчиков, орудующих среди унылых лачуг проклятых городских трущоб захолустных городков, игроков, ожидающих своего звездного часа в ослепительной мишуре ночной жизни Лас-Вегаса, и эту сумасшедшую, которая только что чудилась ему в ночном кошмаре, и всех тех, с кем еще предстоит встретиться на дорогах правосудия.

— Привет, сука, — совершенно спокойно обратится кто-то однажды к своей жертве, но внезапно вскипит гневом и яростью. И какой-нибудь Кельвин Колорадо или Элла Мэй Мэйн вдруг присвоит себе право распоряжаться чужой жизнью и смертью, вытащив из кармана нечто способное вырезать глаза или оборвать ниточку жизни.

Эйхорд уже не надеется, что сможет со временем забыть звук выстрела и боль впившейся в ладонь рукоятки пистолета в тот ужасный момент, когда он был вынужден сказать: «Я стреляю», и кровь, принадлежащая живому существу, начала бить горячим алым фонтаном, издающим резкий запах. И сказанные уже в полузабытьи слова:

— Господи! Не делай этого! Позволь мне жить! Я еще не готова проститься с миром...

Но постепенно Джеку удается отделаться от наваждения, и его мысли уплывают от салуна «Серебряный доллар» и забрызганной кровью вывески «Пиво из Буффало — 50 центов».

Он сбрасывает с себя одеяло, садится на край кровати и смотрит на спящую Донну.