И тогда она спросила его, почему он такой вялый и сонный. По выражению ее лица в слабом свете керосиновой лампы он понял, что она уже давно хотела задать этот вопрос. Но он отмахнулся – с ним все в порядке. И ничего странного – неужели он не имеет права хотя бы часть отпуска посвятить тому, чтобы как следует отоспаться? Линда больше не спрашивала, но у него осталось чувство, что она ему не поверила.

Сейчас он ясно понял, что так дальше продолжаться не может. Это не похоже на естественную, легко объяснимую усталость. Что-то не так. Он попытался найти какие-то другие странности, но ничего такого, кроме разве что внезапных пробуждений по ночам, припомнить не смог. Иногда икры сводила судорога, но это, кажется, и раньше бывало.

Только что он чуть не расстался с жизнью. Откладывать больше нельзя. Сегодня же запишется на прием к врачу.

Он завел мотор и выехал из кювета. Опустил стекло – несмотря на конец августа, было по-летнему тепло и солнечно.

Он направлялся в отцовский дом в Лёдерупе. Не сосчитать, сколько раз он ездил этой дорогой… но он до сих пор не мог примириться с мыслью, что не застанет отца в его мастерской, не почувствует запаха скипидара, не увидит, как отец стоит у мольберта и пишет одну из своих картин с одним и тем же сюжетом. Пейзаж с глухарем на первом плане. Или без глухаря. И солнце, висящее на невидимых нитях над вершинами деревьев. Скоро исполнится два года с тех пор, как Гертруд позвонила в полицию и сказала, что нашла отца мертвым на полу в мастерской. Он до сих пор в мельчайших деталях помнил, как ехал тогда в Лёдеруп и не мог заставить себя поверить, что это правда. И поверил, только увидев Гертруд во дворе: все так и есть. Отец умер.

Два года промелькнули незаметно. Как только находилось время – к сожалению, не так часто, как хотелось бы, – он навещал Гертруд, оставшуюся жить в отцовском доме. Прошло не меньше года, прежде чем они решились разобрать его вещи. Тридцать два готовых и подписанных пейзажа.