Гаррисон залпом осушил стакан виски и, взглянув на часы, сказал:
– Мне пора. Через час прямо в постельке меня будет ждать одна вдовушка. Если вдруг захочешь переметнуться и загрести мешок юаней, песо, динаров, долларов или еще чего – звони. Я покажу тебе массу благодарственных писем от тех, кто так уже сделал и теперь живет, не тужит. Привет, Джонни.
Когда он ушел, Гримстер выключил магнитофон, встроенный в сиденье кресла. Утром он обязательно передаст кассету Копплстоуну. На Гаррисона в Ведомстве была заведена целая фонотека. Гримстер сам об этом позаботился. Он всем хотел показать, что ничего не скрывает. Если Ведомство не виновато, обе стороны будут доверять друг другу, если виновато, рано или поздно оно чем-нибудь себя выдаст, и тогда…
Он достал сигару, раскурил ее и подумал без всякого интереса: «Когда же это началось?»
В один прекрасный день Гримстер набрался достаточно любопытства и жизненного опыта, чтобы задуматься о своем якобы умершем отце. К этому времени ему стало ясно, что у матери, горничной в богатой йоркширской семье, не должно хватать денег на его образование. Как не могло хватать их на няню, повара и прислугу. Тогда Гримстер втайне от матери узнал все, что хотел. Он обыскал комод (подобрать ключи было просто), несколько месяцев задавал матери невинные на первый взгляд вопросы, подмечал противоречия в ответах, буквально допрашивал ее, хотя она об этом не догадывалась, – так и выяснилось, что он незаконнорожденный. Боже мой, зачем ему это понадобилось? Наплевать ему было на собственное происхождение.