— "Политически подкованная блоха" — свежо. Остальное грубо и пошло, — сказал я.

— Правильно, — благосклонно кивнул Железный Веник, отпуская мое плечо. — Я уже вычеркнул.

— Ты Гаркушу не видел? — спросил я в свою очередь.

— Он у себя, — ответил Веничка и ухмыльнулся: — В страшных муках творчества.

Владик Гаркуша, похожий на замусоленный карандашный огрызок, тосковал в своем кабинете над свежей полосой завтрашнего номера. Бог дал ему дар гениального репортера, великолепное чутье на все паленое и жареное, лишив за это элементарного чувства слова. Девочки в корректорской, случается, буквально рыдают над его материалами: ему, например, ничего не стоит написать что-нибудь вроде «с трудом пополам», «нанес делу пользу» или «роскошно обделанное помещение», а в сложноподчиненных он может запутаться до такой степени, что бывает проще вычеркнуть целиком весь абзац, чем разобрать, о чем там речь. Вот и сейчас всклокоченные волосы вокруг его криво отесанной лысеющей макушки и обкусанные до мяса ногти на руках говорили о том, что борьба с русским языком в полном разгаре. Когда я рассказал ему, что мне нужно, он с нескрываемым наслаждением оторвался от своей работы.

— Значит, Квач Владимир Олегович? — переспросил он, выходя из-за стола и останавливаясь перед своей картотекой, занимающей целую стену. — Процесс по делу «Меркурия», да?

Я кивнул. Если память мне не изменила, именно там, на суде, лет пять или шесть назад я последний раз видел брыльки генерального директора «Интертура». Вернее, в предпоследний.

— Пока я ищу, ты бы придумал мне заголовок для криминальной хроники, — небрежно попросил Гаркуша и не удержался, горько пожаловался: — Таракан ведет номер, что ни предложу — все ему не нравится!

Я взял полосу и стал читать. Видимо, у корректоров она еще не побывала, потому что в глаза бросилось начало одного из абзацев: «Пожилой пенсионер, который едва-едва влачил концы с концами...»