— Вера Ивановна Кудрявцева.

— Кудрявцева? Не припомню таких.

— Отец мой бухгалтером на заводе работал, а мама — учительница.

— В какой школе-то?

— В Четвертой, начальной.

— В Четвертой? Во. Мой Алеша тоже в Четвертой учился, только у него была учительница Ольга Константиновна, может, знаете, пожилая такая… А потом в среднюю Седьмую поступил.

— Я тоже училась в Седьмой.

Женщины молча поглядели друг на друга. Сумерки уже размыли черты.

— А когда окончила-то? — запросто, на «ты» спросила Варвара Тимофеевна.

— В сороковом.

— Алешенька-то мой — в тридцать девятом. Постарше, значит… А ты еще хоть куда… Красивая, статная, да и шапочка больно уж хороша…

— Варвара Тимофеевна, скажите, а Сережка-то Грачев жив?

— Где там жив. Вместе с Егоровной мы похоронки-то получили. Вместе и сыновей провожали на фронт… Хотелось ребятам летчиками стать, да бог запросто прибрал, от хлопот избавил.

Старуха горько кивнула.

— Так господь судил, чтобы одна оставалась я. И муж, Андрей Петрович, там, и доченька Рая.

— Неужели все погибли? И дочь?

В соседнем зале зашумели, послышались шаги. Быстро вошла невысокая, полная женщина, за ней с ревом вбежал упитанный малец в зеленом вязаном костюмчике.

— Ну, где ты оставил варежки? На каком стуле? Здесь? Отвечай!

Она говорила громким, сочным голосом, мальчишка ревел во всю глотку. Под потолками проснулось и загуляло эхо. Варвара Тимофеевна услужливо поднялась.

— Да сюда и не заходил никто, это вы, гражданка, ошиблись. Где-нибудь в другом зале поищите.

— Мне лучше знать, ошиблась я или нет, не ваше дело, — гневалась посетительница. — Ваше дело сидеть и следить за вещами.