Второе декабря сорок первого года, день гибели Володи. Что она-то делала в этот день? Выстаивала свою смену в цехе? Пли — в очереди за хлебом? Может быть, спала?..

— Вот тот же паренек, — зашептала старуха. — Я уж всех тут как родных знаю. Вот он.

Старуха указала на небольшую фотографию на стене. Первый подпольно-партизанский отряд. Молодежная диверсионная спецгруппа. Семь человек, во втором ряду — Володя.

А еще ниже — на картонном щитке пришиты какие-то предметы. Вгляделась: расческа, комсомольский билет, заржавелый перочинный ножик. «Вещи, найденные в захоронении В. В. Смирнова».

Пожелтевшая страничка старой районной газеты рассказывала, что Владимир Смирнов проявил исключительную смелость в проведении боевой операции — диверсии на немецком военном аэродроме…

Она снова поглядела на щиток.

Ножик. Уж не тот ли самый, знаменитый, с резьбой? Володя очень дорожил им, то и дело клялся этим ножиком. Шутил, конечно. Вера Ивановна пристально вглядывалась в помятый, ржавый предмет. Тот ножик? Нет? Разобрать трудно, бурая ржавчина покрывала весь черенок…

— Вот как, — глухо сказала Варвара Тимофеевна, — а мы жили и не думали, что такое беззаконие придет. Не собирался ведь он помирать, паренек-то… А пришлось.

— Пришлось, — шепотом повторила Вера Ивановна.

Старуха тихонько потянула ее за рукав.

— Тут вот подружка дочки моей, Раечки. Вместе в школу бегали.

— Где?

Теперь обе женщины говорили тихо, почти шепотом.

— А вот.

Крупное, чуть скуластое лицо, веселое, с широкой улыбкой. Косички — по школьной моде, калачиком, у висков — шелковые бантики. Белый кружевной воротничок… Разведчица, казнена оккупантами в январе сорок второго.