— Ой, муки горькие.

— После войны уж доучилась и замуж вышла, вот теперь и живу с семьей на севере. Работаю… Да вы не досказали про дочку-то, Варвара Тимофеевна. Значит, связная была…

— Да. И ведь скрытная какая, матери — ни словечка.

— Они все такие, — вздохнула Вера Ивановна, — вот и моя дочка… Что там у нее в школе, как — ни словечка. Матери-то.

— Да. И вот, случилось так, что ушла Раечка и третий день ее дома не было. А ушла-то на день. К Дуське, говорит, в Перемерки, пошла, платье скроить просила Дуська-то.

— А далеко Перемерки?

— Верстах в шести. Только жду-пожду, извелась вся. Ночью не сплю, жду. А утром приходят и говорят. Татьяна эта с Перемерок да Мишка Савин, хромой, пастухом работал. Другие еще были, которые… Я ведь и не знала там никого.

Варвара Тимофеевна уронила руки на колени, посидела так молча, всматриваясь в полутьму.

— Девушка там, говорят, одна. Партизанка. Немцы застрелили, так и лежит неубранная. Не велят.

— О-ох, бедная, горе-то какое!

— Да. Мы с сестрой стали спрашивать, во что одета, да что, да как. Все, говорят, верно. И пальто зеленое, и сапожки, и шапочка красная в сторону откатимшись… уж третий день лежит.

Старуха замолчала. Вера Ивановна даже не пошевелилась. Обе женщины тихо сидели в полутьме. Слышно было, как где-то мерно капала вода да голос экскурсовода в отдаленном музейном пространстве вещал: «…русский самодержец, который, по выражению великого поэта, Россию поднял на дыбы. Вот художник изобразил, видите, его железную волю, силу, размах. Посмотрите вот сюда…»

— Потом пошли мы, — монотонно досказывала старуха, — все так и есть. Лежит, голубушка моя, а снег-то падать начал, уж и кудерочки запорошил…

— Похоронили? — прошептала Вера Ивановна.