В сообщениях печати этот замысел называли «освежающе целомудренным», «мощной оптимистической заявкой на будущее города». Это было стройное, «дерзостно стройное», бросающееся в глаза здание, ледяным пиком вонзающееся в небо Нью-Йорка. Можно было легко представить, как Арам Залиян смотрит на восток из своего кабинетного комплекса под самой крышей, довольный тем, что находится на одном уровне со зданием Экксона, Рокфеллеровским центром, башней Трэмпа и такими давними «оптимистическими заявками», как здания Крайслера и Эмпайр-стэйт.

Служащие, поджидающие на площадке лифт, обслуживавший этажи с 44-го по 66-й, были в тот день разговорчивее обычного. Возбуждающая борьба с ветром вывела их из обычной пассивности. В тот момент, когда к ним подошел Эдвин Лестер, какой-то молодой человек, приблизившись к дверям лифта, знаком поднятой вверх руки призвал всех к тишине.

— Вы слышите? — спросил он. — Прислушайтесь!

— Вы имеете в виду звук от ударов тросов о стену? — спросила какая-то женщина.

— Нет, вовсе не этот звук. Это просто ветер со свистом дует из-под всех дверей. Я имею в виду более низкий звук, вроде органной ноты. — Он прислушался. — Звучит как «ре», чуть ниже среднего «до».

— Послушали бы вы, что делается на нашем этаже, — сказала другая женщина. — Я работаю на пятьдесят третьем, в северо-восточном крыле. При такой погоде у меня весь день напролет в ушах будто койоты завывают.

Двери лифта открылись, и все гурьбой устремились внутрь, тут же разворачиваясь лицом к дверям.

— Когда ветер задувает через вентиляционные решетки лифта, — сказал тот же молодой человек, — шахта превращается в органную трубу. Мы работаем в самом высоком в мире органе фирмы «Вэрлитцер».

— Ах, вот в чем проблема, — сказал другой мужчина, когда двери лифта плавно закрылись, — вы, друзья, просто не любите музыку, а?