Лорен покачала головой.

– Вы ведь с ней знакомы?

– С матерью Катериной? Только потому, что меня бесконечно таскали к ней в кабинет.

– Значит, ты была трудным ребенком? – Штейнберг приложил руку к груди. – Я просто в шоке!

– И все равно не понимаю, зачем я ей понадобилась.

– Может, подумала, ты будешь держать рот на замке.

– Я ненавидела это место.

– Почему?

– Ты ведь не ходил в католическую школу, верно?

Он снял со стола табличку со своей фамилией, приподнял, ткнул пальцем.

– Штейнберг, – прочел он по слогам. – Обрати внимание на это «штейн». И на «берг» тоже. Много таких фамилий в церкви?

Лорен кивнула:

– Ладно, все это лирика. Ты мне лучше вот что скажи. Перед кем из прокуроров я должна отчитываться?

– Передо мной.

Она удивилась.

– Непосредственно?

– Непосредственно и только передо мной. И чтобы никто больше ничего не знал. Ясно?

– Да.

– Так ты готова?

– К чему?

– К встрече с матерью Катериной?

– Как прикажешь понимать?

Штейнберг поднялся и обошел стол.

– Она в соседней комнате. Хочет потолковать с тобой наедине.

Когда Лорен Мьюз училась в католической школе Святой Маргариты для девочек, матери Катерине, двенадцати футов ростом, было лет сто, не меньше. Годы согнули, уменьшили ее, лишь к этому и свелся, казалось, процесс старения. При Лорен мать Катерина ходила в полном церковном облачении. Теперь же на ней красовалось ханжески скромное, но менее официозное одеяние. Своего рода клерикальный ответ «банановой» республике, догадалась Лорен.

– Что ж, оставлю вас, – произнес Штейнберг.

Мать Катерина стояла со сложенными руками, словно перед молитвой. Дверь за Штейнбергом затворилась. Женщины молчали. Лорен был знаком этот приемчик. Уж она-то ни за что не заговорит первой.