Она уселась за стол, улыбаясь нам и покачивая головой в радостном предвкушении.

— Она имеет в виду Луи Левшу и Итальяшку Франка, — глухо проворчал Простак. Макс плюнул сквозь зубы.

— Пара тупых дурней — вот кто эти парни! — Он повернулся ко мне: — Этот Луи Левша, он что, правда был твоим дядей, а, Башка?

Я скорбно покачал головой: я бы только гордился таким родством.

— Нет, он был лишь другом моего дяди Абрама. Знаешь, того, которого друзья выбросили с корабля, когда везли контрабандные алмазы.

Макс кивнул.

Учительница извлекла из складок черной юбки тяжелые бронзовые часы.

— Слава Богу, осталось всего лишь пятнадцать минут до звонка, — произнесла она, глядя на нас с довольным видом, точно смаковала предсказанный нам конец.

Макс достал из ранца все тот же вестерн и, вызывающе посмотрев на учительницу, склонился над партой. Остальные ученики продолжали заниматься. Я вслед за Максом принял отстраненный вид и, развалившись, сполз под парту, где принялся слушать знакомый шум нижнего Ист-Сайда, доносившийся через открытое окно. Я предался своей любимой фантазии: уличное смятение представлялось мне похожим на неблагозвучную оперетту. Пронзительный полицейский свисток был стартовым сигналом дирижера оркестра. Цок-цоки-цок, цок-цоки-цок ломовых лошадей, тянущих по булыжной мостовой скрипящие погромыхивающие фургоны, звучало неумолкающим ритмичным боем барабанов. Звуки рожков грузовых и легковых машин, то опускавшиеся до басов, то поднимавшиеся высоко вверх, были игрой духовых инструментов. Тоненький плач голодных или больных младенцев напоминал печальную музыку скрипок, а низкий гул далекой подземки — вибрирующее дыхание контрабасов. Мешанина голосов, зовущих и орущих на множестве диалектов, заменяла хор, а зычный речитатив уличного разносчика, расхваливающего свой товар, — исполнение ведущей мужской роли. И над всем этим музыкальным переполохом царил пронзительный хриплый визг толстой женщины, которой я отвел роль примадонны сопрано. Она высовывалась из окна верхнего этажа.