Во мне кипели эмоции. Решив остыть, я на время отключила соединение. Нужно было отбросить личные чувства в сторону, как фактор бесполезный и мешающий.

Пройдя через лужайку, я постучала в кухонную дверь Ники. Она сидела дома, закрыв картинную галерею на всю неделю. Ники расположилась за кухонным столом, отвечая на открытки с соболезнованиями, и была очень бледной, что сразу бросалось в глаза на фоне обтягивавшей живот яркой, не по размеру огромной футболки. Она не произнесла ни слова. Не было и серебряных украшений, которые Ники так любила и всегда подбирала с особой тщательностью. Не брякнул ни один из ее браслетов.

Я осторожно спросила:

— Не хочешь ли подышать воздухом? Пойдем на пляж.

По мокрому песку мы с Ники бродили босиком, прикрытые от ветра высокими скалами. Холодные волны окатывали наши ноги по щиколотки. Одинокий серфер украшал сверкавшие на солнце волны замысловатыми фигурами. День ясно-голубого цвета казался идеальным, и долгое время мы шли молча.

Постепенно мысли об «Оставшихся» сменили направление, и на месте ускользавшего от моего сознания «Что?» явственно проявилось более уместное «Почему?». Почему их церковь выстроила столь истерическое мировоззрение? Война — это протест или выражение их готовности поверить во все, что угодно? Неужели жизнь настолько пресытила этих людей, что им уже недостаточно скалолазания или рафтинга и нужно представить себя в фокусе некоего особого предназначения?

Наконец Ники заговорила:

— Знаешь, мама никогда не любила пляжи. Она выросла на острове, в тропиках, потом двадцать пять лет прожила здесь и не терпела самой мысли о песке.

Сказав так, она улыбнулась. Мы начали вспоминать Клодину, ее насмешливые и острые разговоры и то, как она пережила известие о СПИДе, заразившись этой болезнью от своего прежнего возлюбленного с Гаити.