— «28-я улица», — гласом архангела протрубил кондуктор. — Следующая станция «28-я улица».
Уэлком прижался бедром к латунной ручке двери. Уже «Двадцать восьмая». Отлично. Он прикинул, сколько пассажиров в вагоне. Так, сидит человек тридцать плюс пара мальчишек торчит у дверей. Около половины из них придется вышвырнуть. Но только не телочку в мини-юбке — она останется, и плевать, что думает по этому поводу Райдер или кто бы то ни было другой. Скажете, это безумие — думать о бабах в такой момент? Ладно, пусть он псих. Но телочка останется. Она придаст делу, что называется, романтический интерес.
Лонгмэн
Лонгмэн ехал в первом вагоне. Он сидел на том же месте, что и Стивер пятью вагонами дальше — прямо у запертой стальной двери, ведущей в кабину машиниста. На двери красовался витиеватый ярко-красный росчерк граффити. Коробка Лонгмэна, обернутая толстой бумагой и перевязанная грубой желтой веревкой, была помечена черным карандашом: «Эверест Принтинг, Лафайетт-стрит 826». Он держал коробку между коленями, положив на нее руки и засунув пальцы под узел веревки.
Он сел на «Пэлем Сто двадцать три» на станции «86-я улица», чтобы к «Двадцать восьмой» наверняка успеть занять место у кабины. Не то что бы это имело принципиальное значение, но он настоял, что займет именно это место. И он своего добился, хотя только потому, что остальным было более или менее наплевать. Сейчас он понимал, что уперся именно потому, что был уверен: никто не будет возражать. В противном случае решение принимал бы Райдер. Ведь, в сущности, это из-за Райдера он вообще сидит здесь, готовый погрузиться в кошмар наяву.
Он взглянул на двух мальчуганов у двери кабины машиниста. На вид им было около восьми и десяти лет, оба пухленькие, круглолицые и румяные; оба были полностью поглощены игрой — вели поезд по туннелю, посвистывая и щелкая языками. Как бы ему хотелось, чтобы их тут не было, но увы… В любом поезде, в любую минуту обязательно окажется ребенок, играющий в машиниста.