— Спасибо, сестрица родная… — шепчут запекшиеся губы, и раненый, напившись, опустит голову и долго благодарным взглядом провожает отходящую девушку.

— Сестрица, подыми повыше… Тяжко… — стонет другой.

Даша спешит к нему, поправляет подушку и старается приподнять тяжелораненого. Но это ей не по силам.

— Скоро умру… Недолго маяться… Простите, сестрица… — говорит он, задыхаясь и едва выговаривая слова.

— Полно, голубчик. Еще поживешь и поправишься, на родине побываешь… Поди, женка-то ждет…

— Не женат… Отца с маткой жаль… Старые… Убиваются…

Даша отходит и старается незаметно отереть навернувшиеся слезы. Ей невыразимо жаль этого молодого солдатика. Она знает, что дни его сочтены и отец с матерью не дождутся к себе любимого сына.

Солдаты так полюбили свою молоденькую сестрицу, что очень часто, умирая, завещали ей кто часы, кто деньги, кто что мог.

Даше тяжело и совестно было принимать завещанное.

— Зачем, зачем? Разве я для того ухаживаю… Ничего мне не надо… — говорила она.

— Нет, сестрица, берите. Значит, такая воля была покойного… Последняя воля… Грешно не исполнить, — уговаривали ее товарищи покойного.

Нередко на перевязочных пунктах, рядом с тяжелоранеными солдатами можно было встретить и женщин, даже детей.

Жены и дети матросов под градом пуль являлись на бастионы и приносили еду своим близким и здесь встречали смерть.

Один раз на перевязочном пункте подошла Даша к пожилой женщине, лежавшей на койке и стонавшей от боли.

— Тетушка, на каком бастионе ранены? — спросила девушка, пристально вглядываясь в измученные страданием черты.

— Ох… Я не на бастионе… Я в Сухой Балке… На бастион не хаживала…

— Тетушка, да ты не Анна ли, не Рябухина ли жена?

Больная быстро вскинула глаза…

— Даш… (Она, конечно, хотела сказать — Дашка). Дарьюшка!.. Сестрица сердобольная… Слышали мы про тебя… Святая… Христос тебя храни… Милая! — усиливаясь на каждом слове, говорила больная.